Неточные совпадения
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как
сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки был овес, а не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к
товарищам поотведать, какое у них было продовольствие, особливо когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все были недовольны.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это
товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было
сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Бывшие ученики его, умники и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность и заносчивое поведение, узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением и дал какой-то пятак серебра, который тут же
товарищи ему бросили,
сказавши: «Эх ты, жила!» Закрыл лицо руками бедный учитель, когда услышал о таком поступке бывших учеников своих; слезы градом полились из погасавших очей, как у бессильного дитяти.
— Ну, нечего делать!.. в другой раз! —
сказал он, засмеявшись, и удалился к своим пристыженным
товарищам, которые тотчас увели его в другую комнату.
— Как хотите, только я-то вам не
товарищ; а мне что! Вот мы сейчас и дома.
Скажите, я убежден, вы оттого на меня смотрите подозрительно, что я сам был настолько деликатен и до сих пор не беспокоил вас расспросами… вы понимаете? Вам показалось это дело необыкновенным; бьюсь об заклад, что так! Ну вот и будьте после того деликатным.
— А что мне отец,
товарищи и отчизна! —
сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, [Осокорь — серебристый тополь.] стан свой.
«А,
товарищи! не куды пошло!» —
сказали все, остановились на миг, подняли свои нагайки, свистнули — и татарские их кони, отделившись от земли, распластавшись в воздухе, как змеи, перелетели через пропасть и бултыхнули прямо в Днестр.
Упал он, наложил руку на свою рану и
сказал, обратившись к
товарищам: «Прощайте, паны-братья,
товарищи!
— Я угощаю вас, паны-братья, — так
сказал Бульба, — не в честь того, что вы сделали меня своим атаманом, как ни велика подобная честь, не в честь также прощанья с нашими
товарищами: нет, в другое время прилично то и другое; не такая теперь перед нами минута.
— Он
сказал… прежде кивнул пальцем, а потом уже
сказал: «Янкель!» А я: «Пан Андрий!» — говорю. «Янкель!
скажи отцу,
скажи брату,
скажи козакам,
скажи запорожцам,
скажи всем, что отец — теперь не отец мне, брат — не брат,
товарищ — не
товарищ, и что я с ними буду биться со всеми. Со всеми буду биться!»
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его
товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и
сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и
скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах
товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря.
— А разве ты позабыл, бравый полковник, —
сказал тогда кошевой, — что у татар в руках тоже наши
товарищи, что если мы теперь их не выручим, то жизнь их будет продана на вечное невольничество язычникам, что хуже всякой лютой смерти? Позабыл разве, что у них теперь вся казна наша, добытая христианскою кровью?
И кошевой снял шапку, уж не так, как начальник, а как
товарищ, благодарил всех козаков за честь и
сказал...
— Ясновельможные паны! — кричал один, высокий и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи своих
товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом. — Ясновельможные паны! Слово только дайте нам
сказать, одно слово! Мы такое объявим вам, чего еще никогда не слышали, такое важное, что не можно
сказать, какое важное!
Осклабился,
товарищамСказал победным голосом:
«Мотайте-ка на ус!»
Пошло, толпой подхвачено,
О крепи слово верное
Трепаться: «Нет змеи —
Не будет и змеенышей!»
Клим Яковлев Игнатия
Опять ругнул: «Дурак же ты!»
Чуть-чуть не подрались!
Все вышесказанное изрек пирной мой
товарищ одним духом и с толикою поворотливостию языка, что я не успел ничего ему
сказать на возражение, хотя много кой-чего имел на защищение ямбов и всех тех, которые ими писали.
— Ах да, позвольте вас познакомить, —
сказал он. — Мои
товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, — и обратившись к Левину: — земский деятель, новый, земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.
— Приезжайте обедать ко мне, — решительно
сказала Анна, как бы рассердившись на себя за свое смущение, но краснея, как всегда, когда выказывала пред новым человеком свое положение. — Обед здесь не хорош, но, по крайней мере, вы увидитесь с ним. Алексей изо всех полковых
товарищей никого так не любит, как вас.
Левину хотелось поговорить с ними, послушать, что они
скажут отцу, но Натали заговорила с ним, и тут же вошел в комнату
товарищ Львова по службе, Махотин, в придворном мундире, чтобы ехать вместе встречать кого-то, и начался уж неумолкаемый разговор о Герцеговине, о княжне Корзинской, о думе и скоропостижной смерти Апраксиной.
— Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, —
сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние
товарищей оказало на него хорошее действие, и он совершенно здоров и учится хорошо.
— Нет, не испорчу! Ну, а ваша жена? —
сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с
товарищем. — Мы здесь женили вас. Привезли вашу жену?
— Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть больною, или быть другом,
товарищем своего мужа, всё равно мужа, — умышленно поверхностным и легкомысленным тоном
сказала Анна.
— Удивительно, как он похож на
товарища прокурора Свентицкого, —
сказал один из гостей по-французски про камердинера в то время, как Вронский хмурясь читал письмо.
— Ты говоришь Могучий Ланковского. Это лошадь хорошая, и я советую тебе купить, —
сказал Яшвин, взглянув на мрачное лицо
товарища. — У него вислозадина, но ноги и голова — желать лучше нельзя.
Должно
сказать правду: не отличался ты излишним остроумием; природа не одарила тебя ни памятью, ни прилежанием; в университете считался ты одним из самых плохих студентов; на лекциях ты спал, на экзаменах — молчал торжественно; но у кого сияли радостью глаза, у кого захватывало дыхание от успеха, от удачи
товарища?
Мы не сомневались в последствиях и полагали нового
товарища уже убитым. Офицер вышел вон,
сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.
— Однако не каждого подозревают в шпионстве, — сухо
сказал Самгин и — помимо желания — так же сухо добавил: — Я знал его, когда он был
товарищем прокурора.
Она снова, торопясь и бессвязно, продолжала рассказывать о каком-то веселом
товарище слесаря, о революционере, который увез куда-то раненого слесаря, — Самгин слушал насторожась, ожидая нового взрыва; было совершенно ясно, что она, говоря все быстрей, торопится дойти до чего-то главного, что хочет
сказать. От напряжения у Самгина даже пот выступил на висках.
— Не сомневаясь в благоразумии твоем,
скажу однако, что ты имеешь
товарищей, которые способны компрометировать тебя. Таков, назову, Иван Дронов, и таков есть Макаров.
Сказал.
— Вот,
товарищ Самгин, спорю с Иудой, —
сказал медник, хлопая ладонями по столу.
— У меня, знаешь, иногда ночуют, живут большевики. Н-ну, для них моего вопроса не существует. Бывает изредка
товарищ Бородин, человек удивительный, человек,
скажу, математически упрощенный…
— Вот что-с, — продолжал он, прихмурив брови, — мне известно, что некоторые мои
товарищи, имея дела со студенчеством, употребляют прием, так
сказать, отеческих внушений, соболезнуют, уговаривают и вообще сентиментальничают.
К удивлению Самгина все это кончилось для него не так, как он ожидал. Седой жандарм и
товарищ прокурора вышли в столовую с видом людей, которые поссорились; адъютант сел к столу и начал писать, судейский, остановясь у окна, повернулся спиною ко всему, что происходило в комнате. Но седой подошел к Любаше и негромко
сказал...
— Очень глупенький, —
сказала она, быстрыми стежками зашивая в коленкор какой-то пакет, видимо — бумаги или книги, и сообщила, незнакомо усмехаясь: — Этот скромнейший статистик Смолин выгнал
товарища прокурора Виссарионова из своей камеры пинком ноги.
— Студент. Очень хороший человек, —
сказала она, и гладкий лоб ее рассекла поперечная морщина, покрасневшая, как шрам. — Очень, — повторила она. —
Товарищ Яков…
— Мне,
товарищ Яков, студент из переулка
сказал — идут…
Макаровское недовольство миром раздражало Клима, казалось ему неумной игрой в философа, грубым подражанием Томилину. Он
сказал сердито и не глядя на
товарища...
— Ну, тут мы ему говорим: «Да вы,
товарищ, валяйте прямо — не о крапиве, а о буржуазии, ведь мы понимаем, о каких паразитах речь идет!» Но он — осторожен, — одобрительно
сказал Дунаев.
— Вы там
скажите Гогину или Пояркову, чтоб они присылали мне литературы больше и что совершенно необходимо, чтоб сюда снова приехал
товарищ Дунаев. А также — чтоб не являлась ко мне бестолковая дама.
— А вы бы его за волосы, — вдруг посоветовал Иноков и
сказал Самгину: — У нее
товарищ прокурора в бумагах рылся, скотина.
Он стал расталкивать
товарищей локтями и плечами, удивительно легко, точно ветер траву, пошатывая людей. Вытолкнув Самгина из гущи толпы, он
сказал...
— Бориса исключили из военной школы за то, что он отказался выдать
товарищей, сделавших какую-то шалость. Нет, не за то, — торопливо поправила она, оглядываясь. — За это его посадили в карцер, а один учитель все-таки
сказал, что Боря ябедник и донес; тогда, когда его выпустили из карцера, мальчики ночью высекли его, а он, на уроке, воткнул учителю циркуль в живот, и его исключили.
Клим находил, что Макаров говорит верно, и негодовал: почему именно Макаров, а не он говорит это? И, глядя на
товарища через очки, он думал, что мать — права: лицо Макарова — двойственно. Если б не его детские, глуповатые глаза, — это было бы лицо порочного человека. Усмехаясь, Клим
сказал...
«Вот и я привлечен к отбыванию тюремной повинности», — думал он, чувствуя себя немножко героем и не сомневаясь, что арест этот — ошибка, в чем его убеждало и поведение
товарища прокурора. Шли переулками, в одном из них, шагов на пять впереди Самгина, открылась дверь крыльца, на улицу вышла женщина в широкой шляпе, сером пальто, невидимый мужчина, закрывая дверь,
сказал...
— Слышала я, что
товарищ твой стрелял в себя из пистолета. Из-за девиц, из-за баб многие стреляются. Бабы подлые, капризные. И есть у них эдакое упрямство… не могу
сказать какое. И хорош мужчина, и нравится, а — не тот. Не потому не тот, что беден или некрасив, а — хорош, да — не тот!
— Перебьют наших из пушек-то. Они спорят: уходить или драться, всю ночь спорили.
Товарищ Яков за то, чтоб уходить в другое место, где наших больше… Вы
скажите, чтоб уходили. Калитину
скажите, Мокееву и… всем!
«Пролетарская солидарность или — страх, что
товарищи вздуют?» — иронически подумал Самгин, а носильщик сбоку одним глазом заглянул в его лицо, движением подбородка указав на один из домов, громко
сказал...
Рындин — разорившийся помещик, бывший
товарищ народовольцев, потом — толстовец, теперь — фантазер и анархист, большой, сутулый, лет шестидесяти, но очень моложавый; у него грубое, всегда нахмуренное лицо, резкий голос, длинные руки. Он пользуется репутацией человека безгранично доброго, человека «не от мира сего». Старший сын его сослан, средний — сидит в тюрьме, младший, отказавшись учиться в гимназии, ушел из шестого класса в столярную мастерскую. О старике Рындине Татьяна
сказала...
— Вы,
товарищ Петр,
скажите этому курносому, чтоб он зря не любопытствовал, не спрашивал бы: кто, откуда и чей таков? Что он — в поминанье о здравии записать всех вас хочет? До приятнейшего свидания!